![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png)
gertmanОльга Балла
Любовь между землёй и небом
Дружба народов. - № 1. - 2026.
Петер Надаш. О любви земной и небесной: Эссе / Перевод с венгерского, вступительная статья О. Серебряной. — СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2025. — 256 с.
Говоря о любви, живой классик венгерской литературы умудряется выйти едва ли не из всех стереотипов, которые были накоплены европейской культурой внутри и вокруг этого семантически перенасыщенного понятия. Рассуждения, связанные с любовью, Петер Надаш резко уводит на пути, по которым они, кажется, до тех пор не очень-то двигались. Впрочем, европейская мысль начала было двигаться по ним во времена Платона, его усилиями, — неспроста автор на него обильно ссылается (совсем коротко, формула этого пути такова: любовь — наиболее верное движение к самому существенному), но с тех пор избрала другие направления и зашла по ним изрядно далеко.
Ещё резче: говоря о любви, он менее всего говорит о том, что его собратьям по культуре привычно с нею связывать. В самую последнюю очередь это телесное и эмоциональное влечение мужчины и женщины друг к другу с сопутствующей взаимной идеализацией и очень далеко идущими добровольными обязательствами на её основе. Оно — скорее частный случай (сказать ли, что — не такой уж обязательный?).
Переводчик книги Ольга Серебряная в своём предисловии называет этот сборник эссе «самой необычной книгой» автора. Думается всё-таки, что это не совсем так, и книга прекрасно вписывается в оба смысловых ряда работы Надаша — художественной прозы и эссеистики, образует мост между ними, выявляет их логические связи. Хотя Надаш переведён у нас далеко не весь, кое-что существенное, по счастью, переведено — и из эссеистики, и из прозы, — и в том числе как раз то, что особенно пригодится читателю для полноты понимания представленных в сборнике теоретических построений автора (а это, вопреки разрозненности изложения и как будто ситуативности высказываний, — именно теоретические построения, притом вполне строгие, внутренне связные. Можно было бы и философский трактат написать, но такое не совсем в духе автора). Пригодится же тут особенно «Книга воспоминаний», второй большой роман Надаша, вышедший у нас в переводе Вячеслава Середы (памяти которого переводчик посвящает ныне обсуждаемый сборник) в 2015 году. Это художественная проза (жгучая, я бы сказала, в своей художественности проза), написанная — прожитая автором, а вслед за ним и нами — на основе тех же идей, что в этом сборнике сформулированы в виде вполне теоретических положений.
Итак, в этой книжице, составленной из «Введения в тему земной и небесной любви: подобия праобразов», из прочитанной в сентябре 1989-го в академии «Фидес» (не путать с сегодняшней Fidesz — венгерской крайне правой националистической партией, пребывающей ныне у власти; тогда, на рубеже исторических эпох, под тем же именем действовало молодёжное леволиберальное движение, и название его было аббревиатурой от слов Fiatal Demokraták Szövetsége — Союз Молодых Демократов, теперь не расшифровывают, имея в виду куда скорее латинское fides — вера; парадоксально ли, но в число лидеров того Союза входил и действующий премьер-министр Венгрии Виктор Орбан, чем, как справедливо замечает Серебряная в предисловии, сходство тогдашнего и нынешнего «Фидесов» и исчерпывается) лекции «О любви небесной и земной» и — подготовительных заметок к этой лекции, написанных чуть раньше, из которых автор собрал самостоятельный текст, Надаш говорит в некотором смысле то же, что в «Книге воспоминаний», представляет идейное ядро сказанного там — одно из таких ядер, — поэтому тот, кто прочитает две эти книги одним взглядом подряд, несомненно, лучше поймёт обе. «Книга воспоминаний» в смысловом отношении существенно шире темы любви и человека в ней, но основы того, что в понимании Надаша относится к любви, сформулированы именно здесь. Они довольно парадоксальны.
Если, читая «Книгу воспоминаний», читатель найдёт много возможностей для вполне освоенных им типов восприятия: сопереживать героям, отождествляться с ними, — то рассуждения автора «о любви земной и небесной» способны повергнуть его в некоторую растерянность. Ни малейшей лирики. Чистая метафизика.
Вполне возможно, читатель даже окажется разочарован: сексуальность в книге тоже далеко не главная героиня. Надаша-теоретика — того самого Надаша, из-под пера которого вышел напряжённо-эротизированный текст «Книги воспоминаний» — любовь занимает как форма коммуникации; как познание человеком самого себя и других; как способ освобождения (от навязываемых извне правил и требований — в пользу того, «что ему требуется сообразно системе взаимосвязей его качеств и складу его личности»); как моделирование человеком собственной судьбы. В свете этого любовь как взволнованность другим человеком, интенсивнейшее из состояний, оказывается хотя и необходимой, но, в конечном счёте, инструментальной.
Уточним: Надаш — метафизик очень на собственный лад и, вопреки устойчивому выражению и настойчивости слова «небесная» во всех без исключения здешних заголовках, «небесным» как таковым — в традиционном его понимании — не занимается (божественное, ангельское и т.п. — это всё не из его лексикона и не из его понятийного арсенала). То, что он понимает под любовью «земной», означает те чувства, состояния и действия, которые вписываются в социальные рамки, формируются под воздействием задаваемых культурой матриц и стереотипов — и, соответственно, ни до чего коренного, единственно настоящего, не добираются. А вот под «небесной» — то, что до этого коренного и настоящего доходит — и чему до социальных условностей, рамок, матриц и норм нет решительно никакого дела. Мудрено ли, что, как пишет Ольга Серебряная (говоря о «Книге воспоминаний», но, кажется, это верно и за её пределами» «не освобождает, а несёт с собою горе и горечь». Она ломает всё, что в земной жизни не только стесняет, но и оберегает человека — затем и заведено. Чуждая по своему глубокому существу условностям любого порядка, она оставляет человека беззащитным.
Однако Надаш настаивает: освобождает (что, понятно, не отменяет ни горя, ни горечи).
Метафизика Надаша, таким образом, вращена внутрь доступного нам опыта, — доступного, в принципе, каждому; человеку как таковому — в здешнем, земном, досмертном и чувственном существовании. Понятая в надашевском смысле метафизика представляет собой особенное, редко по-настоящему достигаемое измерение этого существования — в него-то и проваливаются любящие (проваливаются, разумеется, не во плоти, но в смысле типа проживаемого опыта), — те из них, которые любят действительно, в полную силу и по полной программе, что, разумеется, никоим образом не зависит от их собственной воли и сознательного выбора, — так случается. Это измерение не имеет отношения не только ко всем земным установлениям, но и к самому времени: оно — существование абсолютное, родственное вечности — а может быть, в каком-то смысле и она сама. В одиночку провалиться в это состояние невозможно, только вместе с адресатом любви; но жить в таком модусе ни постоянно, ни, по всей вероятности, долго невозможно — это опыт по определению экстремальный и уж подавно не может быть ни предписан, ни ожидаем как норма. Приспособить в общекультурных целях, «поставить на службу воспитанию или вере, а то и вовсе институализировать» его немыслимо.
Тело с его влечениями и страстями, несомненно, участвует в проживании этого опыта, ведёт к нему, но что-то подталкивает сказать, что (при всём громадном внимании Надаша-писателя к телесности, к её принуждениям, к тем возможностям, которые она открывает), по самому большому счёту, оно тут не главное. Пол и гендер участников взаимодействия принципиального значения тоже не имеют — «У женщин и мужчин есть общее начало, и состоит оно в том, что они люди. Причём роль этого понятия в мышлении заключается как раз в том, чтобы говорить о них в соответствии с их сутью, а не просто как о мужчинах и женщинах. Соответственно, тот, кто рассуждает о них в соответствии с их сутью, не может давать рецепты касательно того, когда они хорошие женщины, когда — хорошие мужчины и как им подобает себя вести. О последнем можно рассуждать только тогда, когда говоришь о женщинах и мужчинах не в соответствии с их сутью». Любящие взаимодействуют своей человеческой сутью и только ею. Соответственно, любовь и есть способ её постижения и, может быть, наиболее верный.
О том, как устроено эмоционально-смысловое пространство, поглощающее влюблённых (слово «пространство» применимо тут лишь очень условно), архаическое, магическое, в котором выходят на поверхность очень древние слои культуры, едва ли не предкультурья, лежащие в её основе и забытые, вытесненные ею, автор не говорит ничего подробного — возможно, подробности и ему самому не очень видны, возможно, они вообще не слишком поддаются здешним-и-сегодняшним формулировкам, — но на само существование этого пространства-состояния он указывает. Изобретая собственную терминологию, Надаш называет его словом «обоюдность» (такое русское соответствие Серебряная подбирает слову kölcsönösség, в отличие от viszonosság, которое она передаёт словом «взаимность»). «Взаимность», любовь земная, — то, что строится на общественных нормах. Обоюдность, любовь небесная, — то, что — жгуче, мучительно-счастливо и ненадолго — от социума освобождает. Свобода на двоих.
То есть, вполне можно сказать, что Надаш — минуя религиозное, трансцендентное измерение бытия — по-своему структурирует посюстороннее его измерение; любовь же как особенное человеческое состояние позволяет, по его мысли, эту структуру выявить. Возможно, что на такое способна только она одна; этого не дано даже религиозному экстазу, которым Надаш тут не занимается. О структуре бытия как такового он, собственно, ничего не говорит — просто не выходит на этот уровень рассуждений, — но говорит нечто, кажется, до сих пор не произносившееся, — по крайней мере, в новейшей европейской истории — о структуре бытия человека. Можно отважиться, пожалуй, сказать и то, что он намечает возможности некоторой новой области мышления: антропоонтологии.
Модель культуры, в рамках которой Надаш предлагает осмыслить любовь в обоих её вариантах и отношения с нею человека, к которой он постоянно апеллирует как к едва ли не исходной очевидности, не так оригинальна — он её заимствовал, не проблематизируя, — хотя и довольно малоизвестна. Сам он на её источник не ссылается, но Серебряная, которая не только переводчик, но и философ по исходному образованию, этот источник выявляет: Надаш заимствует периодизацию истории культуры (надо полагать, всех народов вообще), которую предложил немецко-швейцарский поэт Жан Гебсер (1905–1973): «архаика — магия — миф — ментальность — интегральность». Автор предисловия усматривает в использовании этой безоговорочно принятой писателем схемы особенности интеллектуальной культуры — скорее, моды — рубежа 1980–1990-х: «готовность приспособить под свои нужды любую приглянувшуюся теорию, не обращая внимания ни на её научный статус, ни на контекст, в котором она используется (Гебсер более всего популярен среди теоретиков New Age)». Собственно, в данном случае совершенно неважно, каков научный статус заимствованной Надашем схемы: он не учёный и научных целей не преследует, а схемой Гебсера пользуется как полками, на которых раскладывает собственные соображения для пущей их обозримости. И главное из этих соображений — вовсе не то, как устроена культура, а то, что любовь — это свобода. И, кажется, слово «свобода» здесь главное. И это, думается, тоже примета времени.
Вообще, предисловие Серебряной — чтение, достойное отдельного внимания, поскольку там она, во-первых, вписывает Надаша в большую европейскую интеллектуальную, философскую традицию, восходящую к Платону (но усилиями Надаша и в его едва ли не единственном лице сворачивающую в другую сторону); во-вторых, ставит его в контекст времени, в которое создавались составившие книгу тексты, связывает с этим временем особенности его мышления и речи. В частности, она интересным образом связывает его тогдашнюю манеру изъясняться с Хайдеггером — на которого Надаш напрямую не ссылается просто уже потому, что «этому мыслителю за скудостью личного опыта сказать о любви было нечего», но дело совсем не в содержании мыслей немецкого философа, а в самом их устройстве: «вошедшее тогда в моду хайдеггеровское обращение с языком», по словам переводчика, Надаш «разделяет в полной мере» (и это при том, что «хайдеггеровского полумистического понимания языка как “дома бытия”» не разделяет совсем): «В те годы — вероятно, на волне усталости от латинизированного наукообразия структурализма и других предельно рациональных течений, включая марксизм, мыслители и писатели по всему миру начинают вдруг “вслушиваться” в язык, потворствовать двусмысленностям, вытягивать “подлинный” смысл из корней слов, то и дело попадаясь на крючок ложных этимологий, отделять приставки чёрточками (мета-физика — это ведь не просто метафизика, а то, что за пределами, поверх, помимо физики), выуживать в глубинах памяти и толщах словарей диалектизмы и устаревшие выражения, подчёркивать созвучия: die Sprache spricht, и аккуратно воспроизводить их в переводе: язык язычит. Или нет, говор говорит». Вот и Надаш «следует золотым стандартам философской прозы того времени: употребляет архаичные грамматические формы, «намеренно повторяет слова <…> и смакует созвучия, даже если они не приносят никакого дополнительного смысла <…>, повторяет одно за другим однокоренные временные союзы и наречия». Представляю, какую нелёгкую задачу всё это ставило перед создательницей русского текста, призванного как можно точнее передавать дух оригинала.
Во всяком случае, говоря об одной из ведущих тем и нашей, и не только нашей культуры, Надаш протаптывает нехоженные тропы. По всем приметам, они лежат весьма далеко от мейнстрима — от его стереотипов и инерций. Тем интереснее: высока вероятность того, что дерзнувшим отправиться по ним вслед за автором предстоит открыть неизведанные пространства.
